Колька и Наташа

Леонид Конторович

Часть 1

Глава 18

Накануне именин

     На следующий день к ним забежал Глеб Костюченко. От его крупной, крепко сколоченной фигуры, широких, размашистых движений и громкого голоса в комнате сразу стало тесно и шумно. Он много шутил, щекотал отбивавшихся Кольку и Наташу.

     - Мария Ивановна, - говорил он, - ну и дали мы им.

     - Кому?

     - А вы разве ничего не слыхали? Ай-ай-ай, какая отсталость! Наши вышибли белопогонников из Губовки и Барановки. Всыпали им…  Солидные трофеи: орудия, пулеметы, винтовки. В общем – склад. Ну и людишек прихватили. А красноармейцы на фронте взяли и стишки сочинили. Как раз в точку, ловко получилось. Сегодня в газете напечатали.

     Рассказывая, Глеб сиял так, словно сам участвовал в разгроме белобандитов.

     Наташа затеребила его за рукав бушлата.

     - Расскажите, дядя Глеб, расскажите стихи.

     - Наташа, по-нежнее, последний бушлатишко разорвешь, в тельняшке оставишь, - отбивался от нее Глеб Дмитриевич. – Мария Ивановна, умоляю, защитите меня от нее.

     Мария Ивановна с напускным огорчением всплеснула руками:

     - Не обижай, доченька, моряка, не обижай, милая, он у нас слабенький, хиленький, маленький – полкомнаты занял.

     Все дружно рассмеялись, а громче всех – Глеб.

     Наконец Костюченко многозначительно прищурился и вытащил из кармана газету:

     - Слушать меня, только чур не перебивать, а то собьюсь с курса.

     - Не будем! – закричали Колька и Наташа.

     - Отставить. Начинаю:

Французам и британцам,

И всем американцам,

Душителям Руси,

За пушки, пулеметы,

Винтовки, самолеты –

Огромное мерси!

Что новое сраженье,

То новое снабженье.

Военного добра –

Высокая гора!

Спасибо вам, бароны,

За ружья и патроны,

Снабжай через беляка

Армейца-храбреца.

      Дети развеселились, Наташа громко распевала:  «Спасибо вам, бароны, за ружья и патроны…»

      Глеб поднял руку:

      - Концерт окончен! – сунув Марии Ивановне небольшой пакет с рыбой, Глеб Дмитриевич поздравил ее с днем рождения, напомнил ребятам, чтобы завтра с утра явились на Волгу на распиловку дров и ушел…

      Еще вечером Наташа и Колька договорились написать Марии Ивановне поздравительное письмо. И теперь, улучив минуту, когда она вышла, сели за стол.

      - А как же начнем? – спросила Наташа, очищая бумажкой перо. – Только не думай долго, а то мама придет.

      - Как же не думать? – говорил Коля, мучительно ища первые слова. – Как начать?

      Они посмотрели друг на друга и погрузились в размышления.

      - Вот что, - предложил через некоторое время Колька, - давай так…

      - Знаю, знаю, - закричала Наташа, - подожди, я сама, я первая скажу, да. Слушай… «Дорогая наша мама»… писать?

       - Нет, - решительно пережил Колька. – Лучше будет как оно по правде, пиши: «Дорогая мама и тетя Маша…» Согласна?

        Наташа кивнула головой.

        - Тогда пиши…  Ну, что ты так медленно, - Колька торопил Наташу, боясь, что все мысли вылетят у него из головы. К тому же каждую минуту могла зайти Мария Ивановна. – Ну, скоро?

        - Да что ты привязался? Садись сам пиши. Строчит, как швейная машинка, а я поспевай. Видишь, стараюсь, буквы покрасивее вывожу, ну, смотри, видишь, да?

        - Причем тут швейная машина? – с обидой отодвинулся от нее Колька. – Я тоже хочу, чтобы лучше получилось.

        Он загрустил. Нет его матери. Ее дня рождения уже не праздновать. Они всегда отмечали это событие. Последний раз Колька принес ей сирень. Мать прижала к лицу цветы, вдыхала их аромат и гладила по голове Кольку. «Милый ты мой», - несколько раз повторила она.

         По Колькиному лицу Наташа догадалась о его настроении. Она мягко коснулась его руки.

         - Ну, давай…  Я поспею, можешь говорить быстро-быстро, как пулемет.

         Они написали:

         - «Дорогая мама и тетя Маша! Сегодня вам исполнилось пятьдесят лет. Мы любим вас и желаем много-много счастья!»

         Поставили свои подписи. Сперва Наташа, а затем Колька. По нескольку раз перечитали написанное, остались довольны.

         - Хорошо, - сказала Наташа.

         - Ничего не скажешь, - согласился Колька.

         Особенно понравился конец письма, то место, где говорилось: «желаем много-много счастья».

         После полудня пришла Мария Ивановна, прочитала лежавшее на комоде письмо, украшенное по бокам цветами, нарисованными Наташей, прижала к себе ребят и крепко расцеловала их. Наташа застеснялась:

         - Ну что ты, мама, ну что ты!

         - Дурочка ты, Наток. Дурочка еще.

         Мария Ивановна выбрала самый лучший кусок вареной рыбы, положила на плоскую эмалированную тарелку, прикрыла белоснежным полотенцем и, захватив, как всегда, стакан чаю и ломтик хлеба, пошла наверх.

         Наташа открыла ей дверь.

         - Можно, я пойду с вами, - спросил Колька. Ему хотелось увидеть Андрея Ивановича.

         - Сама управлюсь, - ответила Мария Ивановна.

         У дверей кабинета Острова ее задержал белобрысый, с детскими пухлыми губами дежурный, лет восемнадцати. Он строго сказал:

         - Нельзя. Занят. Слышишь, как шумят там.

         Мария Ивановна нахмурилась.

         - Неразумное болтаешь. Человека кормить собрались, а он «нельзя», - и, властным движением руки отодвинув часового, бесшумно вошла в кабинет.

         Кроме Острова, там находилось еще трое: двое – крестьяне, а третий – военный. Они стояли у вороха одежды, сваленной на пол, и о чем-то горячо спорили.

         Приземистый, с черной окладистой бородкой и строгими голубыми глазами крестьянин, обижаясь на военного, искал поддержки у Острова.

        - Как же так, товарищ начальник! Прохор зря свою власть выказывает, очинно зря. Дело-то добровольное. Дала Евдокия сапоги, а ты ей не мешай, не моги. И вернуть их обратно не имеешь никакого такого права. Евдокия свое преподносит от чистого сердца.

        Военный протестующе поднял руку.

        - Загнул, брат, Иннокентий Дмитриевич. Разумный мужик, а такое говоришь. Я из этой деревни, - обратился он к Острову. – У Евдокии Никаноровны муж убит на фронте, детишек полна изба. Нуждается она…

        - Товарищи, товарищи, так ничего не решим. Прошу по порядку, - сказал Остров. – Расскажите подробно, в чем дело, - обратился он к недовольному крестьянину.

        - А чего говорить, - обозлился тот, - и так яснее ясного. Мы, то есть мужики и бабы села Николаевского, надумали всем народом помочь красным воинам. Бабы связали тридцать девять пар шерстяных носков, кроме того, собрали белья, овчинных шуб – верно. Не все новые – четыре, овчин столько же. И еще – папаха, гимнастерка и пиджак…  Ну и там немного рыбы и хлеба сверх разверстки. Евдокия-то, солдатка, разумная баба – дала мужнины сапоги. А он, - указал крестьянин на военного, - узнал об этом и говорит: «Не надо, мол, отдайте обратно ей». Ну, где тут загиб? Где?

        - Никакого загиба, - успокаивающе сказал Остров. – Большое вам спасибо за вещи, товарищи!

        Он каждому крепко пожал руку и обратился к военному.

        - Сапоги, конечно, придется возвратить, но осторожно, не обидев солдатку. Передайте ей и всем крестьянам большое пролетарское спасибо. Люди отрывают от себя последнее, чтобы поддержать защитников революции.  Такой уж у нас народ, с большой душой и большим сердцем.

        - Верно, - сказала Мария Ивановна. – Народ у нас такой – слов хороших, чтоб о нем сказать, не хватает.

        Остров улыбнулся.

        - А знаете, товарищи, даже враги вынуждены признать нашу силу. Как-то белогвардейская газета так и написала: коммунисты действуют не по принуждению, не за деньги, а по убеждению. А ведь это относится не только к одним коммунистам. Вся Россия, весь народ поднялся по убеждению, что так жить, как до сих пор, нельзя. Вот в чем гвоздь-то! Этого, к сожалению, не понимают наши враги. Впрочем, мы постараемся втолковать им это.

       - Надо уму-разуму учить, раз не понимают! – строго сказал один из крестьян.

       - Да и вас не мешает поучить, - решительно поставила на стол тарелку Мария Ивановна. – Второй день не евши, - показала она глазами на Острова.

       Остров развел руками в смущении:

       - Вот это нападение. Братцы, спасайте.

       Бородатый рассудительно заметил:

       - Чего спасать. Без еды негоже. Силы нужны. Пошли, ребята.

       Хлеборобы вместе с военным попрощались и ушли.

       Расправляясь с рыбой, Остров спросил:

       - Как там Наташа и Колька?

       - Ничего…  Сегодня инструмент весь день собирали, наголодались. Сейчас по полведра супа съели.

       Остров вдруг поперхнулся.

       - Постойте, - только тут разглядев, что ест, повернулся он к Марии Ивановне, - а это что такое? Откуда? Чем вызван такой пир?

       Мария Ивановна смутилась, потом твердо сказала:

       - Мне уже пятьдесят лет, Андрей Иванович, всего за свой век повидала – и горя, и радости. Простому человеку тяжело жить. Он жадный к жизни, к хорошей. Пришла Советская власть – простой человек на ноги встал. Ему – почет, ему – уважение.

       - Но… - попытался что-то сказать Остров.

       - Нет уж, вы меня послушайте, - горячо прервала его Мария Ивановна. – Сызмальства работала без разгиба: пряла, боронила, жала. Знаете, как у нас дома, умывшись, вытирались? Мамка подолом, папка рукавом, а мы, ребятишки, так просыхали. Выросла, ушла на Волгу искать свою долю. На всю жизнь руки у меня рыбой пропахли. – Она посмотрела на свои руки не то с уважением, не то с сожалением.

      В комнате слышалось тиканье часов. За окнами, неторопливо кружась, падал крупный снег.

      - Замуж вышла. Наташа родилась. А потом убили мужа, ночами не спишь – слезы глотаешь, сердце кричать просится, а ты подушку кусаешь, молчишь. А нынче я…  И все такие, как я. На свою дорогу вышли. Вот как, Андрей Иванович!

      Остров, ничего не понимая, потер лоб:

      - Вы хорошо сказали, Мария Ивановна. Очень хорошо…  Только, - он посмотрел на тарелку.

      Мария Ивановна строго сказала:

      - Это сегодня Костюченко…  Пятьдесят лет мне сегодня исполнилось.

      Остров встал. Лицо его посерьезнело. Он подошел к женщине, взял ее руку.

      - Пятьдесят лет? Поздравляю вас, Мария Ивановна, желаю много лет жизни. И чтобы все было так, как вы хотите.

       Он на секунду задумался, вернулся к столу, выдвинул ящик. В его руках оказался выдавший виды сборник стихов Пушкина. Любимая книга, с которой он никогда не расставался. Андрей Иванович, прощаясь с томиком, подержал его на ладони, потом раскрыл и негромко прочел:

Товарищ, верь, взойдет она,

Заря пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна

И на обломках самовластья…

       - Возьмите себе на память, Мария Ивановна, - сказал он, протягивая ей книгу.

       Мария Ивановна почувствовала, что значила для него эта книга. Но как отказаться от подарка?

        - С грамотой у меня плоховато, - нашлась Мария Ивановна. – Пускай остается у вас, Андрей Иванович.

        - Ничего, - сказал Остров. – Учиться никогда не поздно. Скоро все учиться будем.

        Мария Ивановна бережно взяла томик.

        - Спасибо, Андрей Иванович, - и собралась уйти.

        Остров задержал ее.

        - А рыба?

        - А рыбу, - суровым командным тоном сказала Мария Ивановна, - а рыбу вы съедите в честь дня моего рождения.

        - Ваши именины, а мне подарок?

        - Какой же это подарок? – совсем рассердилась Мария Ивановна. – Неужели вы хотите меня обидеть? В кои времена свежемороженый судак, а вы…

        Остров весело рассмеялся.

        - Сдаюсь, сдаюсь! Вы же замечательный агитатор…  А знаете – это мысль. – Он внимательно, как на нового человека, посмотрел на нее. – У нас на консервном заводе много женщин, и ни одного агитатора.

        - Что вы, - вспыхнула Мария Ивановна, - да меня засмеют. Какой я агитатор?

        - Замечательный, - лукаво улыбнулся Остров. – На собственном опыте убедился.

(продолжение следует)